ЕДИНСТВЕННЫЙ, ОСТАВШИЙСЯ В СЕРДЦЕ ТАМБОВ…

15.03.2012 - 08:59

Новый взгляд на жизнь и творчество писателя Николая Вирты. Прожив в столице больше сорока лет, Николай Евгеньевич Вирта все равно считал себя тамбовчанином. С нашим краем у него было связано немало как радостных моментов, так и довольно печальных, даже больных для сердца ран. 

Вирта не раз приезжал в Большую Лазовку Токаревского района, где провел детство, посещал города и села других районов Тамбовщины. Он избирался здесь депутатом различного уровня и одним из руководителей местной писательской организации. В течение пяти лет подолгу жил в селе Горелое. Да и завершилась жизнь писателя именно в Тамбове. В доме на улице Энгельса он провел довольно длительное время в 1974-1975-е годах. А в последние для себя дни января 1976 года оказался в спецбольнице на «Динамо».

Небольшую книжку воспоминаний Николая Вирты «Как это было и как это есть», выпущенную в Москве за три года до смерти писателя завершают слова: «Я покинул Тамбов, чтобы снова и снова быть там, где провел юность, прекрасную, как весенняя трава. На Теплой улице, в маленькой комнатенке, из окна которой была видна водопроводная колонка и мостовая, заросшая лопухами, я жил в те далекие годы. Тем, кто впервые полюбил там и бродил с любимой по улицам, зеленым полудремотным, тем, кто был молод там и становится молодым, возвращаясь туда, - как им не благословлять этот город, один из множества виденных и единственный, оставшийся в сердце?! У каждого из нас есть свой Тамбов...» Это часть его жизненного пути 40-70-х годов. Когда лауреата четырех Сталинских премий знала вся страна, как автора знаменитых романов «Одиночество», «Закономерность», «Вечерний звон» и «Крутые горы», а также пьес «Хлеб наш насущный» и «Заговор обреченных», сценариев к фильмам «Сталинградская битва», «Одиночество» и многого другого.

ПРИЧУДЫ ПАМЯТИ ЛЮДСКОЙ

После кончины писателя его именем были названы одна из улиц Тамбова, Токаревская районная библиотека и даже белоснежный теплоход, курсировавший летом по реке Цне. А энтузиасты во главе с журналистом и краеведом М. Говердовым трудились над созданием музея в память о писателе в селе Горелое.

Минули десятилетия. И вместе с воспоминаниями о стране, которой всей душой был предан Николай Вирта, стала уходить и память о писателе. Потеряли актуальность некоторые его романы и пьесы, хотя многие произведения и сегодня читаются с большим интересом. Но на волне утраты у наших современников интереса к чтению книг, оказалось невостребованным и творчество Вирты. Судя по опросам, практически никто, из горожан, проживающих на улице его имени (особенно среди молодежи), не знает, в честь кого она названа. Давно сдан на металлолом теплоход «Николай Вирта». Теперь кораблики на Цне называются в духе времени «Пиратами».

Музей Вирты в Горелом полыхнул ярким пламенем и сгорел дотла еще в конце прошлого века. А ныне в Тамбове даже о юбилее писателя никто практически не вспомнил. Только вот еще в Токаревском районе в школе села Александровка, что по соседству с Большой Лазовкой, изредка на классных часах рассказывают о Николае Вирте и хранят его документы и книги в музейной витрине. Хотя юбилейных мероприятий и тут не проводили.

КОГДА ЖЕ РОДИЛСЯ ПИСАТЕЛЬ?

В биографии Николая Вирты очень много тайн и белых пятен. К примеру, очень долгое время, да и по сию пору, во всей официальной справочной литературе и в энциклопедических словарях дата рождения Николая Вирты записана как 6 декабря 1906 года. Даже «Тамбовская энциклопедия» придерживается этой даты. Но в 2006 году накануне столетия писателя, готовя вместе с сотрудниками Пушкинской библиотеки ежегодную книгу «Памятные даты», сотрудники Государственного архива Тамбовской области Галина Ходякова и Татьяна Кротова решили еще раз уточнить дату рождения Николая Вирты. Они обратились к архивным документам. И в метрической книге Ильинской церкви села Каликина от 1905 года к своему удивлению прочитали: «Декабрь. Рождение — 3-го дня, крещение — 4-го дня. Имя родившегося — Николай. Звание, имя, отчество и фамилия родителей — священник села Каликина Ильинской церкви Евгений Степанов Карельский и законная жена его Елизавета Васильевна».

В архивном фонде Тамбовской духовной консистории в клировых ведомостях архивисты также обнаружили запись о священнике Карельском. Там же упоминается и о его сыне Николае, рожденном 3 декабря 1905 года. Возможно, во время переезда матери писателя с детьми в Тамбов после гибели супруга Евгения Степановича, затерялась метрика Николая, а потом документы восстанавливали по памяти. Записи в метрической книге о повторном оформлении свидетельства о рождении нет. Или же Николай Вирта намеренно при получении паспорта указал иную дату рождения. Сегодня этого уже не установить.

ДЕТСТВО В БОЛЬШОМ ПОРЯДКЕ

В селе Большой Лазовке, с которым связана большая часть детства писателя, школы уже давно нет. Деревня вымирает. Там нет даже медпункта и магазина. Сиротливо стоят всего несколько дворов, где в основном доживают свой век старики. Правда, угасать село начало еще при жизни писателя. В одно из своих последних посещений этих мест в 70-х годах прошлого столетия Н. Вирта написал: «Внешний облик его навеял на меня печальные мысли. Мы не смогли от кладбища проехать в центр села: огромное болото — оно и раньше источало отнюдь не сладостные запахи — стало шире, глубже и зловонней... Нет в помине поселков, входивших территориально в состав села... Я перешел высохшую речку — передо мной сильно укороченная Кочетовка. Глаз остановился на едва приметном углублении в конце бывшего нашего сада: это пруд. В нем мы купались, ловили мальков и ели их живыми... Закрываю глаза и вспоминаю: вот здесь росла почти полузасохшая, но еще плодоносившая титовка; рядом — белый налив, затем дичок, два дерева полосатого аниса, анис золотой, вишневые заросли... Вот там мы строили шалаш, в котором любили ночевать. Между двумя анисовыми деревьями растягивали гамак, в сад приходил какой-нибудь учитель и читал книги, выписываемые из земской библиотеки... Я вышел из сада. На пригорке меня ждали женщины и старики. И ни одного молодого лица, ни одной девушки или парня!..»

В детские годы Коли Карельского (псевдоним «Вирта» будущий писатель возьмет позднее по названию реки Вирта в Карелии, откуда вышел род Карельских) Большая Лазовка была немалым селом и делилась на три части. Каждую из них очень сочно Вирта опишет в своем будущем романе «Одиночество» (правда, назовет село Двориками) и мемуарах «Как это было и как это есть». Он пишет, что в части, называемой «Дурачий конец» проживала беднота. Вечная нужда породила в его обитателях робость и тупость. Противоположная часть Большой Лазовки, где стояли дома богатых селян, звалась Нахаловка. Между ними, в Большом порядке, обитали середняки и местная сельская интеллигенция.

В селе, по воспоминаниям Вирты, бушевала межусобица, которая вела к постоянным кровавым дракам и поджогам. Николай Евгеньевич всю жизнь недоумевал, почему же его отец остановил свой выбор на Большой Лазовке. Ведь после принятия священного сана Евгений Карельский служил в приходе села Каликино, где и появился на свет его сын Николай. Затем семья переехала в Волчки, оттуда в Горелое. И лишь в 1911 году осела в Большой Лазовке Тамбовского уезда.

У отца Евгения и матушки Елизаветы, помимо Николая родились еще три дочери: Зинаида, Людмила и Софья. Судьба родителей Вирты оказалась трагичной, но страшные беды настигли Карельских после революции. До 17-го года семью Карельских в селе почитали. Отец Евгений был человеком образованным и уважаемым. При Лазовской церкви он открыл для крестьянских детей начальную четырехклассную школу. Однако  теми знаниями, которые давались в классах, маленький Коля Карельский, обладавший очень живым и любознательным умом, овладел очень быстро. А к 12 годам даже прочел все издания из весьма большой библиотеки отца. Прознав, что в соседних селах на чердаках помещичьих усадьб свалены груды книг, мальчик стал совершать туда набеги, возвращаясь домой с мешком книг. Так в его жизнь вошли произведения Жюль Верна, Майн Рида, Фенимора Купера, Александра Дюма.

Но столь большая начитанность не делала Колю «книжным мальчиком». Он вместе со своими сверстниками участвовал в уличных играх и драках - отец никогда не запрещал ему дружить с крестьянскими детьми. Отец и матушка посадили большой сад, возделывали огород, содержали домашний скот. Вместе с ними трудились и их дети. Опубликованные воспоминания о детстве, в связи с произошедшими после революции событиями, у Вирты крайне скупы. По видимому, чтобы дать Коле хорошее образование, отец Евгений отправил подросшего сына учиться в Тамбовскую гимназию № 1 (ныне гимназия № 12). У кого в Тамбове поначалу жил Коля Карельский, сегодня неизвестно. Известно только, что позже, после трагических событий в семье Карельских, Коля с матушкой и сестрами проживал в доме на улице Красной, а потом на улице Теплой (ныне Кронштадтской).

ОТ РЕЗВОЙ КРОХИ ДО МРАЧНОЙ ЛИЧНОСТИ

О школьных годах будущего писателя я нашла сведения только в мемуарах Н. Хлебниковой, обучавшейся в той же гимназии, что и Николай. Нина Семеновна, вспоминая послереволюционные споры между учителями и учениками, пишет: «Помню битком набитый зал, красные потные лица. Мы, младшие, жмемся к стенке — основная схватка идет между теми, кто на два-три класса старше нас. В самый пик баталии, когда у противников уже сжимались кулаки, кто-то крикнул: «Где Кроха!» И тут вокруг загалдели: «Пусть Кроха скажет! Он им враз разъяснит! Враз срежет! Давай его сюда!» Тут же был выдвинут стул, и взъерошенный сердитый Кроха, он же Коля Карельский, полез на эту импровизированную трибуну и начал что-то горячо доказывать, размахивая руками. Как жаль, что сейчас уже забыла, о чем был тот спор...

Он был тогда очень авторитетен среди ребят, этот маленький, резкий, умный Кроха, будущий писатель Николай Вирта. Без него не обходилось ни одно собрание, ни один спектакль. Он писал все тексты для «Синей блузы». Потом он исчез, и его не было в школе около трех лет. И вдруг за несколько месяцев до выпуска Коля появился в нашем классе. Но это был уже совершенно другой человек: замкнутый, сжатый как пружина, он старался ни с кем из нас не разговаривать, обрывая всякие попытки вступить с ним в контакт».

Что же случилось с Колей за эти три года? Вспыхнувшее в 1920-1921 годах и охватившее Тамбовщину крестьянское восстание, затронуло и Большую Лазовку. Когда же красноармейцы, сражавшиеся летом 1921 года с антоновцами в этих краях, стали выявлять в отвоеванных ими селах тех, кто помогал восставшим, то к ним в заложники попали отец Евгений Карельский и дьякон из лазовской церкви. Отец Евгений предпочел смерть, но не выдал чекистам антоновцев. Расстреливали священников у ветлы в огороде за домом Карельских на глазах матушки Елизаветы и детей. Свидетелем расстрела была и маленькая девочка, ныне Александра Гавриловна Бетина, которая и рассказала эту историю учительнице Александровской школы Людмиле Струковой. Людмила Николаевна по моей просьбе побывала в Большой Лазовке и побеседовала с Бетиной и ее подругой Е. Глушковой, которая впоследствии, после отъезда Карельских, жила с супругом в их доме.

По письменным свидетельствам (которые хранятся в Государственном архиве Тамбовской области), других очевидцев нет. Карельский был расстрелян с заложниками О. Акулининым и И. Сажиным, двоюродным братом писателя П. Сажина.

Что стало с матушкой Елизаветой и ее дочерьми, жительницы Лазовки не знают. Семью Карельских, как вспоминают старушки, после гибели батюшки активно преследовали лазовские комсомольцы. Они же конфисковали у Карельских все имущество, оставив женщине в четырьмя детьми только одну табуретку. В дневнике токаревского краеведа, что хранится в Александровском школьном музее, есть воспоминания о том, что Вирта остался сиротой и, чтобы поддержать сестер, работал в Большой Лазовке пастухом, а затем писарем в сельсовете.

ЗАКОНОМЕРНОСТИ ПО ВИРТЕ

Вернувшись в Тамбов, Николай продолжил обучение в гимназии, ставшей школой повышенного типа для одаренных детей. Педагогов этого образовательного учреждения  он впоследствии вывел в своем романе «Закономерности», принятом на «ура» в литературных кругах страны и очень неоднозначно среди тамбовской интеллигенции.

В мемуарах Хлебниковой есть любопытная глава, касающаяся Николая Вирты. В конце тридцатых годов Нина Семеновна с жадностью прочитала только что вышедший тогда роман «Закономерность». Ведь в ней описывалась ее школа и учителя. Вирта даже фамилии не очень изменил. Саганский – это, конечно, словесник Александр Васильевич Сохранский, Маркин – историк Василий Иванович Марков, Зорин-старший – преподаватель литературы Аврорин и так далее. Но чем дольше Хлебникова вчитывалась в роман, тем яснее понимала, что между этими литературными персонажами и ее учителями сходства не больше, чем между злым шаржем и живым человеком.

«Да, Марков действительно носил военную форму, и была у него привычка почесывать правой рукой левую щеку, - вспоминала Нина Семеновна. - Но я никогда не слышала, чтобы «с воодушевлением говорил он о первом конгрессе Коминтерна, субботниках и их великом значении» и прочем, что приписывает ему Вирта. Слово «воодушевление» вообще не подходит к Василию Ивановичу – он был гораздо сдержаннее, умнее, сложнее. Он умел двумя-тремя фразами обобщить наши «сообщения» так, что все бессвязные куски становились на свои места и создавалась единая картина исторического события. Он учил нас отвечать кратко, четко, по существу, анализируя и делая выводы. А выводы напрашивались страшноватые. Марков говорил все в точности так, как полагалось в те годы, и школьное начальство, хоть и недолюбливало его, ни к чему не могло придраться. Но все же что-то было им посеяно в наших душах такое, что я и все мои одноклассники никогда не принимали близко к сердцу лозунги и громкие фразы, которыми обильно пичкала нас сталинская идеология.

Александр Васильевич Сохранский совсем не был трусом, как изобразил его Вирта. Хотя ему, бывшему преподавателю гимназии, оказалось невыносимо трудно подстраиваться под сумасшедшие завихрения нашей учебной программы. То лозунг «Сбросим Пушкина с корабля современности!» (плакат с такой надписью несколько месяцев висел в нашей школе), то тематический урок «Как относиться к литературным попутчикам», то «теория переодевания». Маленький, кругленький Сохранский сидит на стуле, скрестив руки и ноги (гимназисты в свое время прозвали его за эту позу и за совершенно лысую голову «Самоварчиком»), и, трагически глядя на нас, с расстановкой произносит: «Итак, мы с вами выяснили, что писатель правдиво может изображать только тот класс, к которому он принадлежит. Если же он начинает описывать жизнь другого социального слоя, происходит как бы переодевание автора в несвойственные ему одежды».

До сих пор поражаюсь, как сумел он тогда, при такой системе обучения привить нам литературный вкус и любовь к своему предмету».

Благодаря таким преподавателям, как Александр Васильевич Сохранский, Фаина Вениаминовна Юмашева, Любовь Андреевна Фельдман, Юлия Матвеевна Владиславская, которые старались как можно выше поднять планку знаний учащихся, эта школа считалась лучшей в Тамбове. Поэтому-то, когда известный в городе педагог Покровский поставил вопрос о дифференцированном подходе к обучению и открытии так называемой школы повышенного типа, создать ее было решено на базе данного учебного заведения.

ПЕРВЫЕ ШАГИ ПРОЗАИКА

Сохранский и Аврорин создали при школе подобие творческого семинара для начинающих поэтов и прозаиков. Кстати, и Коля Карельский до своего исчезновения посещал, как вспоминает Хлебникова, этот кружок. Тем печальнее тамбовским интеллигентам, которых воспитали такие прекрасные педагоги, было читать роман «Закономерность». Ведь привили литературный вкус Николаю, научили грамотно излагать материал именно те люди, о которых так нелестно впоследствии высказался Вирта.

Еще обучаясь в выпускном классе, Николай Карельский начал сотрудничать с «Тамбовской правдой». В этой газете  появились первые заметки юного репортера. А первые рассказы за подписью Н. Карельского печатались в  приложении к данной газете «Литературный Тамбов». После окончания школы получить высшее образованию сыну расстрелянного священника не было возможности. И Николай начал работать. Его вузом стала сама жизнь. Как профессиональный журналист Николай поездил по стране, работая в газетах Костромы, Махачкалы, Саратова. А в 1930 году он осел в столице. В Москве Вирта сотрудничал с газетами и... театром рабочей молодежи. Знание актерской и режиссерской «кухни» впоследствии помогло Николаю Евгеньевичу при создании пьес и сценариев.

РОЖДЕНИЕ РОМАНИСТА

В те же 30-е годы молодой писатель трудился над романом «Одиночество», который увидел свет на страницах журнала «Знамя» в 1935 году. Главным героем книги Вирта сделал своего односельчанина и соседа Петра Сторожева, который во время крестьянского восстания был комиссаром в одном из антоновских полков. Следуя линии победившей советской власти, Вирта, конечно, рисует его образ как сугубо отрицательный. С этой точки зрения дается оценка антоновщины и в других произведениях писателя. Романы «Одиночество», «Вечерний звон», «Крутые горы», «Степь да степь кругом...», пьесы «Мой друг полковник», «Солдаты Сталинграда», «Великие дни», «Заговор обреченных» и рассказы не лишенного таланта Николая Вирты, хорошо владевшего русским языком и ярким пером, имели в 30-50-х годах большой успех у публики. Его драматургические произведения шли на сценах лучших театров страны. А по «Одиночеству» был снят одноименный фильм, кстати, первый художественный фильм об антоновском движении.

ЛАУРЕАТ СТАЛИНСКИХ ПРЕМИЙ

Для человека со столь сомнительным для советской власти происхождением Вирта сделал головокружительную литературную карьеру. Писателей, имевших сразу четыре Сталинские премии СССР, единицы. В ту пору знаменитого земляка, кавалера ордена Ленина и многих медалей тамбовчане, как говориться, «носили на руках». Николай Вирта любил приезжать на Тамбовщину, где его всегда радушно встречали. Он ездил по городам и селам, выступал перед различными аудиториями. Л. Струкова рассказывала мне о том, как писатель в конце 60-х встречался со школьниками Александровской школы. Даже будучи всего-то пятиклассницей, она запомнила тот восторженный прием, который был оказан земляку.

Николай Евгеньевич во время приездов на Тамбовщину в разные годы подружился с ее руководителями и оставил о них доброжелательные воспоминания. Особенно крепкая дружба связывала Вирту с Василием Черным. Первый секретарь обкома партии покорил его и биографией, и своей активной работой в области. Вместе с Василием Ильичем писатель однажды побывал в селе Горелое и полюбил эти места с первого взгляда. Тут он решил на старости лет построить дом.

АМАЗОНКА ИЗ ГОРЕЛОГО

Колхоз выделил Вирте участок, на котором он и воздвиг по французскому проекту небольшой, но очаровательный двухэтажный дом. Посаженный своими руками обширный сад и особнячок он обнес забором, выкрашенным голубой краской. Вместе с супругой писатель жил в Горелом с ранней весны до поздней осени, перебираясь в столицу лишь на зиму. Своей молодой, седьмой по счету жене, любительнице конной выездки, Николай Евгеньевич приобрел породистую лошадку, на которой та и горцевала по лугам. Молодая женщина сшила себе для выездки «амазонку». Разве могли горельские женщины, горбившиеся с утра до вечера в поле, восхищаться красиво одетой молодкой, скачущей в это время по лугам на резвом скакуне?

В ту пору такое барство, конечно, вызывало осуждение у многих. Хотя, казалось бы, писатель, обладая к концу жизни достаточными средствами, имел право жить так, как ему хотелось. Но... В Москву улетело возмущенное письмо кого-то из горельских селян. А через некоторое время в «Комсомольской правде» появилась разгромная статья «За голубым забором», обличающая «зарвавшегося» писателя. Вирту вызвали в Москву в правление Союза писателей России, где посоветовали срочно покинуть горельскую усадьбу. Николаю Евгеньевичу ничего не оставалось делать, как подарить свой дом горельскому колхозу и уехать в столицу.

ТЕНЬ ПИСАТЕЛЯ

Весь творческий путь Николая Вирты «шел» тенью за ним односельчанин Сторожев. Он стал персонажем его самых важных, можно сказать, программных произведений, в частности романов «Одиночество», «Закономерность», «Вечерний звон». В основу главного романа литератора «Одиночество», как известно, легли реальные события, произошедшие в Тамбовской губернии. «Все, что происходит и описано мне пришлось видеть своими глазами, - вспоминал Вирта. - Тринадцатилетним мальчишкой я жил в центре кулацко-эсеровского мятежа, в Тамбовском уезде, недалеко от «столицы» Антонова села Каменки. Персонажи романа — мои односельчане. В романе оно названо Двориками...Те дни навсегда врезались в память со всеми страшными событиями».

Вот и в последние годы жизни Николай Евгеньевич вновь решил вернуться к образу односельчанина Петра Сторожева. Чтобы быть поближе к родным местам Сталинский лауреат решает работать над новой книгой именно на Тамбовщине. Первый секретарь обкома партии Василий Черный, почитатель его таланта и друг, выделяет Вирте с супругой квартиру в Тамбове на улице Энгельса. И Николай Евгеньевич приступает к работе.

В 1974 году он напишет в дневнике: «Жизнь Сторожева (после разгрома восстания) — история поистине феноменальная. Пути наши на протяжении тридцати трех лет перекрещивались не раз, и каждый из нас, сам того не желая, влиял на судьбу другого. Впрочем, обо всем этом я расскажу в романе «Закономерность одиночества»».

Преемственность последнего произведения Вирты наблюдается даже в названии романа, объединившим два судьбоносных произведения писателя. Еще в 1937 году Вирта сделал запись в дневнике: «Он (Сторожев) читал роман «Одиночество». «Написано все правильно», - важно сказал он. Говорили мы со Сторожевым долго. Он старался казаться откровенным, но мы видели, как много Сторожев таит в себе».

Завершив первую часть нового романа, Вирта, несмотря на благосклонные отклики друзей, не отдал ее в печать. Напротив, в поиске достоверных фактов дальнейшей судьбы своего персонажа, он в октябре 1975 года, буквально за несколько месяцев до смерти, отправляется в Польшу, искать следы Сорожева там. После возвращения он записывает в дневнике: «Если до Варшавы казалось, что роман плохой и не хотелось над ним работать, сейчас — огромное желание писать — и в голове мысли только о нем». Далее появляется запись: «24 октября. Ясна мне до конца и линия Сторожева в Румынии и особенно в Польше. В среду, 22-го мне дали исчерпывающий материал. Узнал подробности переворота Пилсудского. Еще кое-что надо будет добавить о Савинкове, с кем Сторожев встретиться непременно. 14 ноября. Решил резко сократить роман. Выкинуть Хованя, он не нужен. Будет только Коля К. (Карельский — авт.). Николай Ветров, Артем (псевдонимы писателя в разные годы — авт.). Николай Вирта далее. Таким образом, Сторожев и я». Так роман становился автобиографическим. Но дни Николая Евгеньевича были сочтены.

В ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

История с последними днями писателя так же весьма запутана. В осенние месяцы 1975 года, во время своего приезда в Тамбов, он сильно заболел. Когда Вирте стало совсем худо, его положили в спецбольницу, расположенную неподалеку от стадиона «Динамо». Как вспоминает журналист Григорий Сельцер, он в тот год очень часто виделся с писателем, так как писал книгу к его 70-летнему юбилею. После того как Вирта попал в больницу, Сельцер навещал его практически ежедневно. И вот в один из приходов в конце декабря он не обнаружил Николая Евгеньевича в лечебнице. Врач сказал Сельцеру, что писателя срочно увезли в московскую клинику. Через некоторое время Григорий Исаакович получил печальное известие, что девятого января 1976 года Вирта скончался.

Несколько иную историю мне рассказал краевед Олег Алексеевич Казьмин. Его брат был свидетелем того, что Вирта скончался в Тамбове. Местная власть некоторое время пребывала в растерянности. Конечно, было желание похоронить земляка на тамбовской земле. Но ведь он  четырежды лауреат, орденоносец! И тогда стали звонить в Союз писателей СССР. Там должного внимания скорбному событию не уделили. К этому времени Вирта был уже не в таком почете и у власти страны, и среди нового поколения писателей. Правление СП предложило тамбовчанам поступить на свое усмотрению. И все же местная власть не взяла на себя смелость оставить Вирту на Тамбовщине. Гроб с писателем был отправлен в Москву. Правление Союза писателей возложило похороны на родственников, которые похоронили Николая Вирту на кладбище дачного писательского поселка Переделкино.

Маргарита МАТЮШИНА.

Комментарии пользователей ВКонтакте